网站首页 (Homepage)                       欢   迎   访   问  谢  国  芳 (Roy  Xie) 的  个  人  主  页                    返回 (Return)
                    
Welcome to Roy  Xie's Homepage                   





                       ——
  外语解密学习法 逆读法(Reverse Reading Method)   解读法(Decode-Reading Method)训练范文 ——                 

解密目标语言:俄语                                解密辅助语言:英语
              Language to be decoded:  Russian             Auxiliary Language :  English  

  
解密文本:     《打赌》  [俄] 契诃夫 原著          
 
Пари
автор Антон Павлович Чехов

 

            The Bet            
                                                                   by   Anton Chekhov    
                                                                

           俄汉对照(Russian & Chinese)                                  俄英对照(Russian & English)                               英汉对照(English & Chinese)
 

 

                                I

Была темная, осенняя ночь. Старый банкир ходил у себя в кабинете из угла в угол и вспоминал, как пятнадцать лет тому назад, осенью, он давал вечер. На этом вечере было много умных людей и велись интересные разговоры. Между прочим говорили о смертной казни. Гости, среди которых было немало ученых и журналистов, в большинстве относились к смертной казни отрицательно. Они находили этот способ наказания устаревшим, непригодным для христианских государств и безнравственным. По мнению некоторых из них, смертную казнь повсеместно следовало бы заменить пожизненным заключением.

— Я с вами не согласен, — сказал хозяин-банкир. — Я не пробовал ни смертной казни, ни пожизненного заключения, но если можно судить a priori, то, по-моему, смертная казнь нравственнее и гуманнее заключения. Казнь убивает сразу, а пожизненное заключение медленно. Какой же палач человечнее? Тот ли, который убивает вас в несколько минут, или тот, который вытягивает из вас жизнь в продолжение многих лет?

— То и другое одинаково безнравственно, — заметил кто-то из гостей, — потому что имеет одну и ту же цель — отнятие жизни. Государство — не бог. Оно не имеет права отнимать то, чего не может вернуть, если захочет.

Среди гостей находился один юрист, молодой человек лет двадцати пяти. Когда спросили его мнения, он сказал:

— И смертная казнь и пожизненное заключение одинаково безнравственны, но если бы мне предложили выбирать между казнью и пожизненным заключением, то, конечно, я выбрал бы второе. Жить как-нибудь лучше, чем никак.

Поднялся оживленный спор. Банкир, бывший тогда помоложе и нервнее, вдруг вышел из себя, ударил кулаком по столу и крикнул, обращаясь к молодому юристу:

— Неправда! Держу пари на два миллиона, что вы не высидите в каземате и пяти лет.

— Если это серьезно, — ответил ему юрист, — то держу пари, что высижу не пять, а пятнадцать.

— Пятнадцать? Идет! — крикнул банкир. — Господа, я ставлю два миллиона!

— Согласен! Вы ставите миллионы, а я свою свободу! — сказал юрист.

И это дикое, бессмысленное пари состоялось! Банкир, не знавший тогда счета своим миллионам, избалованный и легкомысленный, был в восторге от пари. За ужином он шутил над юристом и говорил:

— Образумьтесь, молодой человек, пока еще не поздно. Для меня два миллиона составляют пустяки, а вы рискуете потерять три-четыре лучших года вашей жизни. Говорю — три-четыре, потому что вы не высидите дольше. Не забывайте также, несчастный, что добровольное заточение гораздо тяжелее обязательного. Мысль, что каждую минуту вы имеете право выйти на свободу, отравит вам в каземате всё ваше существование. Мне жаль вас!

И теперь банкир, шагая из угла в угол, вспоминал всё это и спрашивал себя:

— К чему это пари? Какая польза от того, что юрист потерял пятнадцать лет жизни, а я брошу два миллиона? Может ли это доказать людям, что смертная казнь хуже или лучше пожизненного заключения? Нет и нет. Вздор и бессмыслица. С моей стороны то была прихоть сытого человека, а со стороны юриста — простая алчность к деньгам…

Далее вспоминал он о том, что произошло после описанного вечера. Решено было, что юрист будет отбывать свое заключение под строжайшим надзором в одном из флигелей, построенных в саду банкира. Условились, что в продолжение пятнадцати лет он будет лишен права переступать порог флигеля, видеть живых людей, слышать человеческие голоса и получать письма и газеты. Ему разрешалось иметь музыкальный инструмент, читать книги, писать письма, пить вино и курить табак. С внешним миром, по условию, он мог сноситься не иначе, как молча, через маленькое окно, нарочно устроенное для этого. Всё, что нужно, книги, ноты, вино и прочее, он мог получать по записке в каком угодно количестве, но только через окно. Договор предусматривал все подробности и мелочи, делавшие заключение строго одиночным, и обязывал юриста высидеть ровно пятнадцать лет, с 12-ти часов 14 ноября 1870 г. и кончая 12-ю часами 14 ноября 1885 г. Малейшая попытка со стороны юриста нарушить условия, хотя бы за две минуты до срока, освобождала банкира от обязанности платить ему два миллиона.

В первый год заключения юрист, насколько можно было судить по его коротким запискам, сильно страдал от одиночества и скуки. Из его флигеля постоянно днем и ночью слышались звуки рояля. Он отказался от вина и табаку. Вино, писал он, возбуждает желания, а желания — первые враги узника; к тому же нет ничего скучнее, как пить хорошее вино и никого не видеть. А табак портит в его комнате воздух. В первый год юристу посылались книги преимущественно легкого содержания: романы с сложной любовной интригой, уголовные и фантастические рассказы, комедии и т. п.

Во второй год музыка уже смолкла во флигеле и юрист требовал в своих записках только классиков. В пятый год снова послышалась музыка и узник попросил вина. Те, которые наблюдали за ним в окошко, говорили, что весь этот год он только ел, пил и лежал на постели, часто зевал, сердито разговаривал сам с собою. Книг он не читал. Иногда по ночам он садился писать, писал долго и под утро разрывал на клочки всё написанное. Слышали не раз, как он плакал.

Во второй половине шестого года узник усердно занялся изучением языков, философией и историей. Он жадно принялся за эти науки, так что банкир едва успевал выписывать для него книги. В продолжение четырех лет по его требованию было выписано около шестисот томов. В период этого увлечения банкир между прочим получил от своего узника такое письмо: Дорогой мой тюремщик! Пишу вам эти строки на шести языках. Покажите их сведущим людям. Пусть прочтут. Если они не найдут ни одной ошибки, то умоляю вас, прикажите выстрелить в саду из ружья. Выстрел этот скажет мне, что мои усилия не пропали даром. Гении всех веков и стран говорят на различных языках, но горит во всех их одно и то же пламя. О, если бы вы знали, какое неземное счастье испытывает теперь моя душа оттого, что я умею понимать их! Желание узника было исполнено. Банкир приказал выстрелить в саду два раза.

Затем после десятого года юрист неподвижно сидел за столом и читал одно только Евангелие. Банкиру казалось странным, что человек, одолевший в четыре года шестьсот мудреных томов, потратил около года на чтение одной удобопонятной и не толстой книги. На смену Евангелию пошли история религий и богословие.

В последние два года заточения узник читал чрезвычайно много, без всякого разбора. То он занимался естественными науками, то требовал Байрона или Шекспира. Бывали от него такие записки, где он просил прислать ему в одно и то же время и химию, и медицинский учебник, и роман, и какой-нибудь философский или богословский трактат. Его чтение было похоже на то, как будто он плавал в море среди обломков корабля и, желая спасти себе жизнь, жадно хватался то за один обломок, то за другой!

 

 II

Старик-банкир вспоминал всё это и думал:

Завтра в 12 часов он получает свободу. По условию, я должен буду уплатить ему два миллиона. Если я уплачу, то всё погибло: я окончательно разорен…

Пятнадцать лет тому назад он не знал счета своим миллионам, теперь же он боялся спросить себя, чего у него больше — денег или долгов? Азартная биржевая игра, рискованные спекуляции и горячность, от которой он не мог отрешиться даже в старости, мало-помалу, привели в упадок его дела, и бесстрашный, самонадеянный, гордый богач превратился в банкира средней руки, трепещущего при всяком повышении и понижении бумаг.

— Проклятое пари! — бормотал старик, в отчаянии хватая себя за голову. — Зачем этот человек не умер? Ему еще сорок лет. Он возьмет с меня последнее, женится, будет наслаждаться жизнью, играть на бирже, а я, как нищий, буду глядеть с завистью и каждый день слышать от него одну и ту же фразу: Я обязан вам счастьем моей жизни, позвольте мне помочь вам! Нет, это слишком!

Единственное спасение от банкротства и позора — смерть этого человека!

Пробило три часа. Банкир прислушался: в доме все спали и только слышно было, как за окнами шумели озябшие деревья. Стараясь не издавать ни звука, он достал из несгораемого шкапа ключ от двери, которая не отворялась в продолжение пятнадцати лет, надел пальто и вышел из дому.

В саду было темно и холодно. Шел дождь. Резкий сырой ветер с воем носился по всему саду и не давал покоя деревьям. Банкир напрягал зрение, но не видел ни земли, ни белых статуй, ни флигеля, ни деревьев. Подойдя к тому месту, где находился флигель, он два раза окликнул сторожа. Ответа не последовало. Очевидно, сторож укрылся от непогоды и теперь спал где-нибудь на кухне или в оранжерее.

Если у меня хватит духа исполнить свое намерение, — подумал старик, — то подозрение прежде всего падет на сторожа.

Он нащупал в потемках ступени и дверь и вошел в переднюю флигеля, затем ощупью пробрался в небольшой коридор и зажег спичку. Тут не было ни души. Стояла чья-то кровать без постели да темнела в углу чугунная печка. Печати на двери, ведущей в комнату узника, были целы.

Когда потухла спичка, старик, дрожа от волнения, заглянул в маленькое окно.

В комнате узника тускло горела свеча. Сам он сидел у стола. Видны были только его спина, волосы на голове да руки. На столе, на двух креслах и на ковре, возле стола, лежали раскрытые книги.

Прошло пять минут, и узник ни разу не шевельнулся. Пятнадцатилетнее заточение научило его сидеть неподвижно. Банкир постучал пальцем в окно, и узник не ответил на этот стук ни одним движением. Тогда банкир осторожно сорвал с двери печати и вложил ключ в замочную скважину. Заржавленный замок издал хриплый звук, и дверь скрипнула. Банкир ожидал, что тотчас же послышится крик удивления и шаги, но прошло минуты три, и за дверью было тихо по-прежнему. Он решился войти в комнату.

За столом неподвижно сидел человек, не похожий на обыкновенных людей. Это был скелет, обтянутый кожею, с длинными женскими кудрями и с косматой бородой. Цвет лица у него был желтый, с землистым оттенком, щеки впалые, спина длинная и узкая, а рука, которою он поддерживал свою волосатую голову, была так тонка и худа, что на нее было жутко смотреть. В волосах его уже серебрилась седина, и, глядя на старчески изможденное лицо, никто не поверил бы, что ему только сорок лет. Он спал… Перед его склоненною головой на столе лежал лист бумаги, на котором было что-то написано мелким почерком.

Жалкий человек! — подумал банкир. — Спит и, вероятно, видит во сне миллионы! А стоит мне только взять этого полумертвеца, бросить его на постель, слегка придушить подушкой, и самая добросовестная экспертиза не найдет знаков насильственной смерти. Однако прочтем сначала, что он тут написал.

Банкир взял со стола лист и прочел следующее:

Завтра в 12 часов дня я получаю свободу и право общения с людьми. Но прежде, чем оставить эту комнату и увидеть солнце, я считаю нужным сказать вам несколько слов. По чистой совести и перед богом, который видит меня, заявляю вам, что я презираю и свободу, и жизнь, и здоровье, и всё то, что в ваших книгах называется благами мира.

Пятнадцать лет я внимательно изучал земную жизнь. Правда, я не видел земли и людей, но в ваших книгах я пил ароматное вино, пел песни, гонялся в лесах за оленями и дикими кабанами, любил женщин… Красавицы, воздушные, как облако, созданные волшебством ваших гениальных поэтов, посещали меня ночью и шептали мне чудные сказки, от которых пьянела моя голова. В ваших книгах я взбирался на вершины Эльборуса и Монблана и видел оттуда, как по утрам восходило солнце и как по вечерам заливало оно небо, океан и горные вершины багряным золотом; я видел оттуда, как надо мной, рассекая тучи, сверкали молнии; я видел зеленые леса, поля, реки, озера, города, слышал пение сирен и игру пастушеских свирелей, осязал крылья прекрасных дьяволов, прилетавших ко мне беседовать о боге… В ваших книгах я бросался в бездонные пропасти, творил чудеса, убивал, сжигал города, проповедовал новые религии, завоевывал целые царства….

Ваши книги дали мне мудрость. Всё то, что веками создавала неутомимая человеческая мысль, сдавлено в моем черепе в небольшой ком. Я знаю, что я умнее всех вас.

И я презираю ваши книги, презираю все блага мира и мудрость. Всё ничтожно, бренно, призрачно и обманчиво, как мираж. Пусть вы горды, мудры и прекрасны, но смерть сотрет вас с лица земли наравне с подпольными мышами, а потомство ваше, история, бессмертие ваших гениев замерзнут или сгорят вместе с земным шаром.

Вы обезумели и идете не по той дороге. Ложь принимаете вы за правду и безобразие за красоту. Вы удивились бы, если бы вследствие каких-нибудь обстоятельств на яблонях и апельсинных деревьях вместо плодов вдруг выросли лягушки и ящерицы или розы стали издавать запах вспотевшей лошади; так я удивляюсь вам, променявшим небо на землю. Я не хочу понимать вас.

Чтоб показать вам на деле презрение к тому, чем живете вы, я отказываюсь от двух миллионов, о которых я когда-то мечтал, как о рае, и которые теперь презираю. Чтобы лишить себя права на них, я выйду отсюда за пять часов до условленного срока и таким образом нарушу договор…

Прочитав это, банкир положил лист на стол, поцеловал странного человека в голову, заплакал и вышел из флигеля. Никогда в другое время, даже после сильных проигрышей на бирже, он не чувствовал такого презрения к самому себе, как теперь. Придя домой, он лег в постель, но волнение и слезы долго не давали ему уснуть…

На другой день утром прибежали бледные сторожа и сообщили ему, что они видели, как человек, живущий во флигеле, пролез через окно в сад, пошел к воротам, затем куда-то скрылся. Вместе со слугами банкир тотчас же отправился во флигель и удостоверил бегство своего узника. Чтобы не возбуждать лишних толков, он взял со стола лист с отречением и, вернувшись к себе, запер его в несгораемый шкап.

 

 

                       I

IT was a dark autumn night. The old banker was pacing from corner to corner of his study, recalling to his mind the party he gave in the autumn fifteen years ago. There were many clever people at the party and much interesting conversation. They talked among other things of capital punishment. The guests, among them not a few scholars and journalists, for the most part disapproved of capital punishment. They found it obsolete as a means of punishment, unfitted to a Christian State and immoral. Some of them thought that capital punishment should be replaced universally by life-imprisonment.

"I don't agree with you," said the host. " I myself have experienced neither capital punishment nor life-imprisonment, but if one may judge a priori, then in my opinion capital punishment is more moral and more humane than imprisonment. Execution kills instantly, life-imprisonment kills by degrees. Who is the more humane executioner, one who kills you in a few seconds or one who draws the life out of you incessantly, for years ? "

 

"They're both equally immoral," remarked one of the guests, " because their purpose is the same, to take away life. The State is not God. It has no right to take away that which it cannot give back, if it should so desire."

Among the company was a lawyer, a young man of about twenty-five. On being asked his opinion, he said :

"Capital punishment and life-imprisonment are equally immoral ; but if I were offered the choice between them, I would certainly choose the second. It's better to live somehow than not to live at all."

There ensued a lively discussion. The banker who was then younger and more nervous suddenly lost his temper, banged his fist on the table, and turning to the young lawyer, cried out :

 

"It's a lie. I bet you two millions you wouldn't stick in a cell even for five years."

"If that's serious," replied the lawyer, " then I bet I'll stay not five but fifteen."

"Fifteen! Done!" cried the banker. "Gentlemen, I stake two millions."

"Agreed. You stake two millions, I my freedom," said the lawyer.

 

So this wild, ridiculous bet came to pass. The banker, who at that time had too many millions to count, spoiled and capricious, was beside himself with rapture. During supper he said to the lawyer jokingly :

 

"Come to your senses, young man, before it's too late. Two millions are nothing to me, but you stand to lose three or four of the best years of your life. I say three or four, because you'll never stick it out any longer. Don't forget either, you unhappy man, that voluntary is much heavier than enforced imprisonment. The idea that you have the right to free yourself at any moment will poison the whole of your life in the cell. I pity you."

And now the banker pacing from corner to corner, recalled all this and asked himself:

"Why did I make this bet? What's the good ? The lawyer loses fifteen years of his life and I throw away two millions. Will it convince people that capital punishment is worse or better than imprisonment for life. No, No ! all stuff and rubbish. On my part, it was the caprice of a well-fed man ; on the lawyer's, pure greed of gold."

He recollected further what happened after the evening party. It was decided that the lawyer must undergo his imprisonment under the strictest observation, in a garden-wing of the banker's house. It was agreed that during the period he would be deprived of the right to cross the threshold, to see living people, to hear human voices, and to receive letters and newspapers. He was permitted to have a musical instrument, to read books, to write letters, to drink wine and smoke tobacco. By the agreement he could communicate, but only in silence, with the outside world through a little window specially constructed for this purpose. Everything necessary, books, music, wine, he could receive in any quantity by sending a note through the window. The agreement provided for all the minutest details, which made the confinement strictly solitary, and it obliged the lawyer to remain exactly fifteen years from twelve o'clock of November 14th 1870 to twelve o'clock of November 14th 1885. The least attempt on his part to violate the conditions, to escape if only for two minutes before the time freed the banker from the obligation to pay him the two millions.

 

During the first year of imprisonment, the lawyer, as far as it was possible to judge from his short notes, suffered terribly from loneliness and boredom. From his wing day and night came the sound of the piano. He rejected wine and tobacco. " Wine," he wrote, " excites desires, and desires are the chief foes of a prisoner ; besides, nothing is more boring than to drink good wine alone," and tobacco spoils the air in his room. During the first year the lawyer was sent books of a light character ; novels with a complicated love interest, stories of crime and fantasy, comedies, and so on.

In the second year the piano was heard no longer and the lawyer asked only for classics. In the fifth year, music was heard again, and the prisoner asked for wine. Those who watched him said that during the whole of that year he was only eating, drinking, and lying on his bed. He yawned often and talked angrily to himself. Books he did not read. Sometimes at nights he would sit down to write. He would write for a long time and tear it all up in the morning. More than once he was heard to weep.

 

In the second half of the sixth year, the prisoner began zealously to study languages, philosophy, and history. He fell on these subjects so hungrily that the banker hardly had time to get books enough for him. In the space of four years about six hundred volumes were bought at his request. It was while that passion lasted that the banker received the following letter from the prisoner : " My dear gaoler, I am writing these lines in six languages. Show them to experts. Let them read them, if they do not find one single mistake, I beg you to give orders to have a gun fired off in the garden. By the noise I shall know that my efforts have not been in vain. The geniuses of all ages and countries speak in different languages ; but in them all burns the same flame. Oh, if you knew my heavenly happiness now that I can understand them ! " The prisoner's desire was fulfilled. Two shots were fired in the garden by the banker's order.

 

Later on, after the tenth year, the lawyer sat immovable before his table and read only the New Testament. The banker found it strange that a man who in four years had mastered six hundred erudite volumes, should have spent nearly a year in reading one book, easy to understand and by no means thick. The New Testament was then replaced by the history of religions and theology.

During the last two years of his confinement the prisoner read an extraordinary amount, quite haphazard. Now he would apply himself to the natural sciences, then would read Byron or Shakespeare. Notes used to come from him in which he asked to be sent at the same time a book on chemistry, a text-book of medicine, a novel, and some treatise on philosophy or theology. He read as though he were swimming in the sea among the broken pieces of wreckage, and in his desire to save his life was eagerly grasping one piece after another.

 

II

The banker recalled all this, and thought : "To-morrow at twelve o'clock he receives his freedom. Under the agreement, I shall have to pay him two millions. If I pay, it's all over with me. I am ruined for ever . . ."

 

Fifteen years before he had too many millions to count, but now he was afraid to ask himself which he had more of, money or debts. Gambling on the Stock-Exchange, risky speculation, and the recklessness of which he could not rid himself even in old age, had gradually brought his business to decay ; and the fearless, selfconfident, proud man of business had become an ordinary banker, trembling at every rise and fall in the market.

"That cursed bet," murmured the old man clutching his head in despair ..." Why didn't the man die ? He's only forty years old. He will take away my last farthing, marry, enjoy life, gamble on the Exchange, and I will look on like an envious beggar and hear the same words from him every day : ' I'm obliged to you for the happiness of my life. Let me help you.' No, it's too much ! The only escape from bankruptcy and disgrace is that the man should die."

The clock had just struck three. The banker was listening. In the house everyone was asleep, and one could hear only the frozen trees whining outside the windows. Trying to make no sound, he took out of his safe the key of the door which had not been opened for fifteen years, put on his overcoat, and went out of the house. The garden was dark and cold. It was raining. A keen damp wind hovered howling over all the garden and gave the trees no rest. Though he strained his eyes, the banker could see neither the ground, nor the white statues, nor the garden-wing, nor the trees. Approaching the place where the garden wing stood, he called the watchman twice. There was no answer. Evidently the watchman had taken shelter from the bad weather and was now asleep somewhere in the kitchen or the greenhouse.

"If I have the courage to fulfil my intention," thought the old man, " the suspicion will fall on the watchman first of all."

In the darkness he groped for the stairs and the door and entered the hall of the garden- wing, then poked his way into a narrow passage and struck a match. Not a soul was there. Someone's bed, with no bedclothes on it, stood there, and an iron stove was dark in the corner. The seals on the door that led into the prisoner's room were unbroken.

When the match went out, the old man, trembling from agitation, peeped into the little window.

In the prisoner's room a candle was burning dim. The prisoner himself sat by the table. Only his back, the hair on his head and his hands were visible. On the table, the two chairs, the carpet by the table open books were strewn.

Five minutes passed and the prisoner never once stirred. Fifteen years' confinement had taught him to sit motionless. The banker tapped on the window with his finger, but the prisoner gave no movement in reply. Then the banker cautiously tore the seals from the door and put the key into the lock. The rusty lock gave a hoarse groan and the door creaked. The banker expected instantly to hear a cry of surprise and the sound of steps. Three minutes passed and it was as quiet behind the door as it had been before. He made up his mind to enter.

Before the table sat a man, unlike an ordinary human being. It was a skeleton, with tight- drawn skin, with a woman's long curly hair, and a shaggy beard. The colour of his face was yellow, of an earthy shade ; the cheeks were sunken, the back long and narrow, and the hand upon which he leaned his hairy head was so lean and skinny that it was painful to look upon. His hair was already silvering with grey, and no one who glanced at the senile emaciation of the face would have believed that he was only forty years old. On the table, before his bended head, lay a sheet of paper on which something was written in a tiny hand.

"Poor devil," thought the banker, "he's asleep and probably seeing millions in his dreams. I have only to take and' throw this half-dead thing on the bed, smother him a moment with the pillow, and the most careful examination will find no trace of unnatural death. But, first, let us read what he has written here."

The banker took the sheet from the table and read :

"To-morrow at twelve o'clock midnight, I shall obtain my freedom and the right to mix with people. But before I leave this room and see the sun I think it necessary to say a few words to you. On my own clear conscience and before God who sees me I declare to you that I despise freedom, life, health, and all that your books call the blessings of the world.

"For fifteen years I have diligently studied earthly life. True, I saw neither the earth nor the people, but in your books I drank fragrant wine, sang songs, hunted deer and wild boar in the forests, loved women . . . And beautiful women, like clouds ethereal, created by the magic of your poets' genius, visited me by night and whispered me wonderful tales, which made my head drunken. In your books I climbed the summits of Elbruz and Mont Blanc and saw from thence how the sun rose in the morning, and in the evening overflowed the sky, the ocean and the mountain ridges with a purple gold. I saw from thence how above me lightnings glimmered cleaving the clouds ; I saw green forests, fields, rivers, lakes, cities ; I heard syrens singing, and the playing of the pipes of Pan ; I touched the wings of beautiful devils who came flying to me to speak of God : . . In your books I cast myself into bottomless abysses, worked miracles, burned cities to the ground, preached new religions, conquered whole countries . . .

"Your books gave me wisdom. All that unwearying human thought created in the centuries is compressed to a little lump in my skull. I know that I am more clever than you all.

"And I despise your books, despise all worldy blessings and wisdom. Everything is void, frail, visionary and delusive like a mirage. Though you be proud and wise and beautiful, yet will death wipe you from the face of the earth like the mice underground ; and your posterity, your history, and the immortality of your men of genius will be as frozen slag, burnt down together with the terrestrial globe.

"You are mad, and gone the wrong way. You take lie for truth and ugliness for beauty. You would marvel if by certain conditions there should suddenly grow on apple and orange trees, instead of fruit, frogs and lizards, and if roses should begin to breathe the odour of a sweating horse. So do I marvel at you, who have bartered heaven for earth. I do not want to understand you.

"That I may show you in deed my contempt for that by which you live, I waive the two millions of which I once dreamed as of paradise, and which I now despise. That I may deprive myself of my right to them, I shall come out from here five minutes before the stipulated term, and thus shall violate the agreement."

When he had read, the banker put the sheet on the table, kissed the head of the strange man, and began to weep. He went out of the wing. Never at any other time, not even after his terrible losses on the Exchange, had he felt such contempt for himself as now. Coming home, he lay down on his bed, but agitation and tears kept him long from sleep . . .

The next morning the poor watchman came running to him and told him that they had seen the man who lived in the wing climbing through the window into the garden. He had gone to the gate and disappeared. Together with his servants the banker went instantly to the wing and established the escape of his prisoner. To avoid unnecessary rumours he took the paper with the renunciation from the table and, on his return, locked it in his safe.

 俄语(Russian Only)                                                 英语(English Only)                                               汉语(Chinese Only)


 

       分类:             国芳多语对照文库 >> 俄语-英语 >> 契科夫 >> 短篇小说      
    Categories:  Xie's Multilingual Corpus >> Russian-English >> Chekov >> Short Novel                                                  
    

 

 



                              Copyright 2001-2012 by Guofang Xie.    All Rights Reserved. 

                   谢国芳(Roy Xie)版权所有  2001-2012.   一切权利保留。
浙ICP备11050697号