网站首页 (Homepage)                       欢   迎   访   问  谢  国  芳 (Roy  Xie) 的  个  人  主  页                    返回 (Return)
                    
Welcome to Roy  Xie's Homepage                   





                       ——
  外语解密学习法 逆读法(Reverse Reading Method)   解读法(Decode-Reading Method)训练范文 ——                 

解密目标语言:俄语                                解密辅助语言:英语
              Language to be decoded:  Russian             Auxiliary Language :  English  

  
解密文本:     《第六病房》  [俄] 契诃夫 原著          
 
Палата № 6
автор Антон Павлович Чехов

 

            Ward No. 6            
                                                                   by   Anton Chekhov    
                                                                

           俄汉对照(Russian & Chinese)                                  俄英对照(Russian & English)                               英汉对照(English & Chinese)


       Ch1 · Ch2 ·Ch3 ·Ch4 · Ch5  · Ch6 · Ch7 · Ch8 · Ch9 ·Ch10 · Ch11· Ch12 · Ch13 · Ch14 · Ch15 ·Ch16 · Ch17· Ch18 · Ch19

 

                              Глава I

В больничном дворе стоит небольшой флигель, окруженный целым лесом репейника, крапивы и дикой конопли. Крыша на нем ржавая, труба наполовину обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли травой, а от штукатурки остались одни только следы. Передним фасадом обращен он к больнице, задним — глядит в поле, от которого отделяет его серый больничный забор с гвоздями. Эти гвозди, обращенные остриями кверху, и забор, и самый флигель имеют тот особый унылый, окаянный вид, какой у нас бывает только у больничных и тюремных построек.

Если вы не боитесь ожечься о крапиву, то пойдемте по узкой тропинке, ведущей к флигелю, и посмотрим, что делается внутри. Отворив первую дверь, мы входим в сени. Здесь у стен и около печки навалены целые горы больничного хлама. Матрацы, старые изодранные халаты, панталоны, рубахи с синими полосками, никуда негодная, истасканная обувь, — вся эта рвань свалена в кучи, перемята, спуталась, гниет и издает удушливый запах.

На хламе всегда с трубкой в зубах лежит сторож Никита, старый отставной солдат с порыжелыми нашивками. У него суровое, испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос; он невысок ростом, на вид сухощав и жилист, но осанка у него внушительная и кулаки здоровенные. Принадлежит он к числу тех простодушных, положительных, исполнительных и тупых людей, которые больше всего на свете любят порядок и потому убеждены, что их надо бить. Он бьет по лицу, по груди, по спине, по чем попало, и уверен, что без этого не было бы здесь порядка.

Далее вы входите в большую, просторную комнату, занимающую весь флигель, если не считать сеней. Стены здесь вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе, — ясно, что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление, как будто вы входите в зверинец.

В комнате стоят кровати, привинченные к полу. На них сидят и лежат люди в синих больничных халатах и по-старинному в колпаках. Это — сумасшедшие.

Всех их здесь пять человек. Только один благородного звания, остальные же все мещане. Первый от двери, высокий, худощавый мещанин с рыжими, блестящими усами и с заплаканными глазами, сидит, подперев голову, и глядит в одну точку. День и ночь он грустит, покачивая головой, вздыхая и горько улыбаясь; в разговорах он редко принимает участие и на вопросы обыкновенно не отвечает. Ест и пьет он машинально, когда дают. Судя по мучительному, бьющему кашлю, худобе и румянцу на щеках, у него начинается чахотка.

За ним следует маленький, живой, очень подвижной старик с острою бородкой и с черными, кудрявыми, как у негра, волосами. Днем он прогуливается по палате от окна к окну или сидит на своей постели, поджав по-турецки ноги, и неугомонно, как снегирь, насвистывает, тихо поет и хихикает. Детскую веселость и живой характер проявляет он и ночью, когда встает за тем, чтобы помолиться богу, то есть постучать себя кулаками по груди и поковырять пальцем в дверях. Это жид Мойсейка, дурачок, помешавшийся лет двадцать назад, когда у него сгорела шапочная мастерская.

Из всех обитателей палаты № 6 только ему одному позволяется выходить из флигеля и даже из больничного двора на улицу. Такой привилегией он пользуется издавна, вероятно, как больничный старожил и как тихий, безвредный дурачок, городской шут, которого давно уже привыкли видеть на улицах, окруженным мальчишками и собаками. В халатишке, в смешном колпаке и в туфлях, иногда босиком и даже без панталон, он ходит по улицам, останавливаясь у ворот и лавочек, и просит копеечку. В одном месте дадут ему квасу, в другом — хлеба, в третьем — копеечку, так что возвращается он во флигель обыкновенно сытым и богатым. Всё, что он приносит с собой, отбирает у него Никита в свою пользу. Делает это солдат грубо, с сердцем, выворачивая карманы и призывая бога в свидетели, что он никогда уже больше не станет пускать жида на улицу и что беспорядки для него хуже всего на свете.

Мойсейка любит услуживать. Он подает товарищам воду, укрывает их, когда они спят, обещает каждому принести с улицы по копеечке и сшить по новой шапке; он же кормит с ложки своего соседа с левой стороны, паралитика. Поступает он так не из сострадания и не из каких-либо соображений гуманного свойства, а подражая и невольно подчиняясь своему соседу с правой стороны, Громову.

Иван Дмитрич Громов, мужчина лет тридцати трех, из благородных, бывший судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией преследования. Он или лежит на постели, свернувшись калачиком, или же ходит из угла в угол, как бы для моциона, сидит же очень редко. Он всегда возбужден, взволнован и напряжен каким-то смутным, неопределенным ожиданием. Достаточно малейшего шороха в сенях или крика на дворе, чтобы он поднял голову и стал прислушиваться: не за ним ли это идут? Не его ли ищут? И лицо его при этом выражает крайнее беспокойство и отвращение.

Мне нравится его широкое, скуластое лицо, всегда бледное и несчастное, отражающее в себе, как в зеркале, замученную борьбой и продолжительным страхом душу. Гримасы его странны и болезненны, но тонкие черты, положенные на его лицо глубоким искренним страданием, разумны и интеллигентны, и в глазах теплый, здоровый блеск. Нравится мне он сам, вежливый, услужливый и необыкновенно деликатный в обращении со всеми, кроме Никиты. Когда кто-нибудь роняет пуговку или ложку, он быстро вскакивает с постели и поднимает. Каждое утро он поздравляет своих товарищей с добрым утром, ложась спать — желает им спокойной ночи.

Кроме постоянно напряженного состояния и гримасничанья, сумасшествие его выражается еще в следующем. Иногда по вечерам он запахивается в свой халатик и, дрожа всем телом, стуча зубами, начинает быстро ходить из угла в угол и между кроватей. Похоже на то, как будто у него сильная лихорадка. По тому, как он внезапно останавливается и взглядывает на товарищей, видно, что ему хочется сказать что-то очень важное, но, по-видимому, соображая, что его не будут слушать или не поймут, он нетерпеливо встряхивает головой и продолжает шагать. Но скоро желание говорить берет верх над всякими соображениями, и он дает себе волю и говорит горячо и страстно. Речь его беспорядочна, лихорадочна, как бред, порывиста и не всегда понятна, но зато в ней слышится, и в словах, и в голосе, что-то чрезвычайно хорошее. Когда он говорит, вы узнаете в нем сумасшедшего и человека. Трудно передать на бумаге его безумную речь. Говорит он о человеческой подлости, о насилии, попирающем правду, о прекрасной жизни, какая со временем будет на земле, об оконных решетках, напоминающих ему каждую минуту о тупости и жестокости насильников. Получается беспорядочное, нескладное попурри из старых, но еще недопетых песен.





 

 

 

 

                               Chapter I

      In the hospital yard there stands a small lodge surrounded by a perfect forest of burdocks, nettles, and wild hemp. Its roof is rusty, the chimney is tumbling down, the steps at the front-door are rotting away and overgrown with grass, and there are only traces left of the stucco. The front of the lodge faces the hospital; at the back it looks out into the open country, from which it is separated by the grey hospital fence with nails on it. These nails, with their points upwards, and the fence, and the lodge itself, have that peculiar, desolate, God-forsaken look which is only found in our hospital and prison buildings.

If you are not afraid of being stung by the nettles, come by the narrow footpath that leads to the lodge, and let us see what is going on inside. Opening the first door, we walk into the entry. Here along the walls and by the stove every sort of hospital rubbish lies littered about. Mattresses, old tattered dressing-gowns, trousers, blue striped shirts, boots and shoes no good for anything --all these remnants are piled up in heaps, mixed up and crumpled, mouldering and giving out a sickly smell.

The porter, Nikita, an old soldier wearing rusty good-conduct stripes, is always lying on the litter with a pipe between his teeth. He has a grim, surly, battered-looking face, overhanging eyebrows which give him the expression of a sheep-dog of the steppes, and a red nose; he is short and looks thin and scraggy, but he is of imposing deportment and his fists are vigorous. He belongs to the class of simple-hearted, practical, and dull-witted people, prompt in carrying out orders, who like discipline better than anything in the world, and so are convinced that it is their duty to beat people. He showers blows on the face, on the chest, on the back, on whatever comes first, and is convinced that there would be no order in the place if he did not.

Next you come into a big, spacious room which fills up the whole lodge except for the entry. Here the walls are painted a dirty blue, the ceiling is as sooty as in a hut without a chimney--it is evident that in the winter the stove smokes and the room is full of fumes. The windows are disfigured by iron gratings on the inside. The wooden floor is grey and full of splinters. There is a stench of sour cabbage, of smouldering wicks, of bugs, and of ammonia, and for the first minute this stench gives you the impression of having walked into a menagerie.

There are bedsteads screwed to the floor. Men in blue hospital dressing-gowns, and wearing nightcaps in the old style, are sitting and lying on them. These are the lunatics.

There are five of them in all here. Only one is of the upper class, the rest are all artisans. The one nearest the door--a tall, lean workman with shining red whiskers and tear-stained eyes--sits with his head propped on his hand, staring at the same point. Day and night he grieves, shaking his head, sighing and smiling bitterly. He takes a part in conversation and usually makes no answer to questions; he eats and drinks mechanically when food is offered him. From his agonizing, throbbing cough, his thinness, and the flush on his cheeks, one may judge that he is in the first stage of consumption. Next to him is a little, alert, very lively old man, with a pointed beard and curly black hair like a negro's. By day he walks up and down the ward from window to window, or sits on his bed, cross-legged like a Turk, and, ceaselessly as a bullfinch whistles, softly sings and titters. He shows his childish gaiety and lively character at night also when he gets up to say his prayers --that is, to beat himself on the chest with his fists, and to scratch with his fingers at the door. This is the Jew Moiseika, an imbecile, who went crazy twenty years ago when his hat factory was burnt down.

And of all the inhabitants of Ward No. 6, he is the only one who is allowed to go out of the lodge, and even out of the yard into the street. He has enjoyed this privilege for years, probably because he is an old inhabitant of the hospital--a quiet, harmless imbecile, the buffoon of the town, where people are used to seeing him surrounded by boys and dogs. In his wretched gown, in his absurd night-cap, and in slippers, sometimes with bare legs and even without trousers, he walks about the streets, stopping at the gates and little shops, and begging for a copper. In one place they will give him some kvass, in another some bread, in another a copper, so that he generally goes back to the ward feeling rich and well fed. Everything that he brings back Nikita takes from him for his own benefit. The soldier does this roughly, angrily turning the Jew's pockets inside out, and calling God to witness that he will not let him go into the street again, and that breach of the regulations is worse to him than anything in the world.

Moiseika likes to make himself useful. He gives his companions water, and covers them up when they are asleep; he promises each of them to bring him back a kopeck, and to make him a new cap; he feeds with a spoon his neighbour on the left, who is paralyzed. He acts in this way, not from compassion nor from any considerations of a humane kind, but through imitation, unconsciously dominated by Gromov, his neighbour on the right hand.

Ivan Dmitritch Gromov, a man of thirty-three, who is a gentleman by birth, and has been a court usher and provincial secretary, suffers from the mania of persecution. He either lies curled up in bed, or walks from corner to corner as though for exercise; he very rarely sits down. He is always excited, agitated, and overwrought by a sort of vague, undefined expectation. The faintest rustle in the entry or shout in the yard is enough to make him raise his head and begin listening: whether they are coming for him, whether they are looking for him. And at such times his face expresses the utmost uneasiness and repulsion.

I like his broad face with its high cheek-bones, always pale and unhappy, and reflecting, as though in a mirror, a soul tormented by conflict and long-continued terror. His grimaces are strange and abnormal, but the delicate lines traced on his face by profound, genuine suffering show intelligence and sense, and there is a warm and healthy light in his eyes. I like the man himself, courteous, anxious to be of use, and extraordinarily gentle to everyone except Nikita. When anyone drops a button or a spoon, he jumps up from his bed quickly and picks it up; every day he says good-morning to his companions, and when he goes to bed he wishes them good-night.

Besides his continually overwrought condition and his grimaces, his madness shows itself in the following way also. Sometimes in the evenings he wraps himself in his dressing-gown, and, trembling all over, with his teeth chattering, begins walking rapidly from corner to corner and between the bedsteads. It seems as though he is in a violent fever. From the way he suddenly stops and glances at his companions, it can be seen that he is longing to say something very important, but, apparently reflecting that they would not listen, or would not understand him, he shakes his head impatiently and goes on pacing up and down. But soon the desire to speak gets the upper hand of every consideration, and he will let himself go and speak fervently and passionately. His talk is disordered and feverish like delirium, disconnected, and not always intelligible, but, on the other hand, something extremely fine may be felt in it, both in the words and the voice. When he talks you recognize in him the lunatic and the man. It is difficult to reproduce on paper his insane talk. He speaks of the baseness of mankind, of violence trampling on justice, of the glorious life which will one day be upon earth, of the window-gratings, which remind him every minute of the stupidity and cruelty of oppressors. It makes a disorderly, incoherent potpourri of themes old but not yet out of date.


                  
  

 

          俄语(Russian Only)                                                 英语(English Only)                                               汉语(Chinese Only)


网站首页 (Homepage)                                   前页(Previous Page)                                             下页(Next Page                                     返回 (Return)

       分类:             国芳多语对照文库 >> 俄语-英语 >> 契科夫 >> 短篇小说      
    Categories:  Xie's Multilingual Corpus >> Russian-English >> Chekhov >> Short Novel                                                  
    

 



                              Copyright © 2001-2012 by Guofang Xie.    All Rights Reserved. 

                   谢国芳(Roy Xie)版权所有  © 2001-2012.   一切权利保留。
浙ICP备11050697号