网站首页 (Homepage)                                         欢   迎   访   问  谢  国  芳 (Roy  Xie) 的  个  人  主  页                                       返回 (Return)
                                                                                     
Welcome to Roy  Xie's Homepage                   


                                                    
     ——  外语解密学习法 逆读法(Reverse Reading Method)   解读法(Decode-Reading Method)训练范文 ——                 

                                       解密目标语言:俄语                                  解密辅助语言:英语
                                       Language to be decoded:  Russian             Auxiliary Language :  English  
  
                                       解密文本:     《战争与和平》  [俄] 列夫 · 托尔斯泰 原著    

    


               Война и мир            
               автор  Лев Толстой    

                                                                                               

                                                  War and Peace            
                                          by Leo Tolstoy 

                                         Book One   Part One 

 

                                                    
 
Ch1 · Ch2 · Ch3 · Ch4 · Ch5  · Ch6 · Ch7 · Ch8 · Ch9 · Ch10  · Ch11 · Ch12 · Ch13 · Ch14 · Ch15 · Ch16 · Ch17 · Ch18 · Ch19 · Ch20 · Ch21 · Ch22 ·  Ch23 · Ch24 · Ch25    

       Part Two        Part Three         Book II        Book II        Book IV      Epilogue                                                      

    
                                                    
        俄汉对照(Russian & Chinese)                                    俄英对照(Russian & English)                               英汉对照(English & Chinese)
    


   

              Том первый    Часть первая 
                                    Глава 6
 

В соседней комнате зашумело женское платье. Как будто очнувшись, князь Андрей встряхнулся, и лицо его приняло то же выражение, какое оно имело в гостиной Анны Павловны. Пьер спустил ноги с дивана. Вошла княгиня. Она была уже в другом, домашнем, но столь же элегантном и свежем платье. Князь Андрей встал, учтиво подвигая ей кресло.

— Отчего, я часто думаю, — заговорила она, как всегда по-французски, поспешно и хлопотливо усаживаясь в кресло, — отчего Анет не вышла замуж? Как вы все глупы, messieurs, что на ней не женились. Вы меня извините, но вы ничего не понимаете в женщинах толку. Какой вы спорщик, мсье Пьер!

— Я и с мужем вашим все спорю; не понимаю, зачем он хочет идти на войну, — сказал Пьер, без всякого стеснения (столь обыкновенного в отношениях молодого мужчины к молодой женщине) обращаясь к княгине.

Княгиня встрепенулась. Видимо, слова Пьера затронули ее за живое.

— Ах, вот я то же говорю! — сказала она. — Я не понимаю, решительно не понимаю, отчего мужчины не могут жить без войны? Отчего мы, женщины, ничего не хотим, ничего нам не нужно? Ну, вот вы будьте судьей. Я ему все говорю: здесь он адъютант у дяди, самое блестящее положение. Все его так знают, так ценят. На днях у Апраксиных я слышала, как одна дама спрашивает: «C’est ça le fameux prince André?» Ma parole d’honneur![1] — Она засмеялась. — Он так везде принят. Он очень легко может быть и флигель-адъютантом. Вы знаете, государь очень милостиво говорил с ним. Мы с Анет говорили, это очень легко было бы устроить. Как вы думаете?

Пьер посмотрел на князя Андрея и, заметив, что разговор этот не нравился его другу, ничего не отвечал.

— Когда вы едете? — спросил он.

Ah! ne me parlez pas de ce départ, ne m’en parlez pas. Je ne veux pas en entendre parler[2], — заговорила княгиня таким капризно-игривым тоном, каким она говорила с Ипполитом в гостиной и который так, очевидно, не шел к семейному кружку, где Пьер был как бы членом. — Сегодня, когда я подумала, что надо прервать все эти дорогие отношения… И потом, ты знаешь, André? — Она значительно мигнула мужу. — J’ai peur, j’ai peur![3] — прошептала она, содрогаясь спиною.

Муж посмотрел на нее с таким видом, как будто он был удивлен, заметив, что кто-то еще, кроме его и Пьера, находился в комнате; однако с холодною учтивостью вопросительно обратился к жене:

— Чего ты боишься, Лиза? Я не могу понять, — сказал он.

— Вот как все мужчины эгоисты; все, все эгоисты! Сам из-за своих прихотей, бог знает зачем, бросает меня, запирает в деревню одну.

— С отцом и сестрой, не забудь, — тихо сказал князь Андрей.

— Все равно одна, без моих друзей… И хочет, чтоб я не боялась.

Тон ее уже был ворчливый, губка поднялась, придавая лицу не радостное, а зверское, беличье выражение. Она замолчала, как будто находя неприличным говорить при Пьере про свою беременность, тогда как в этом и состояла сущность дела.

— Все таки я не понял, de quoi vous avez peur[4], — медленно проговорил князь Андрей, не спуская глаз с жены.

Княгиня покраснела и отчаянно взмахнула руками.

Non, André, je dis que vous avez tellement, tellement changé…[5]

— Твой доктор велит тебе раньше ложиться, — сказал князь Андрей. — Ты бы шла спать.

Княгиня ничего не сказала, и вдруг короткая с усиками губка задрожала; князь Андрей, встав и пожав плечами, прошел по комнате.

Пьер удивленно и наивно смотрел через очки то на него, то на княгиню и зашевелился, как будто он тоже хотел встать, но опять раздумал.

— Что мне за дело, что тут мсье Пьер, — вдруг сказала маленькая княгиня, и хорошенькое лицо ее вдруг распустилось в слезливую гримасу. — Я тебе давно хотела сказать, André: за что ты ко мне так переменился? Что я тебе сделала? Ты едешь в армию, ты меня не жалеешь. За что?

Lise! — только сказал князь Андрей; но в этом слове были и просьба, и угроза, и, главное, уверение в том, что она сама раскается в своих словах; но она торопливо продолжала:

— Ты обращаешься со мной, как с больною или с ребенком. Я все вижу. Разве ты такой был полгода назад?

Lise, я прошу вас перестать, — сказал князь Андрей еще выразительнее.

Пьер, все более и более приходивший в волнение во время этого разговора, встал и подошел к княгине. Он, казалось, не мог переносить вида слез и сам готов был заплакать.

— Успокойтесь, княгиня. Вам это так кажется, потому что, я вас уверяю, я сам испытал… отчего… потому что… Нет, извините, чужой тут лишний… Нет, успокойтесь… Прощайте…

Князь Андрей остановил его за руку.

— Нет, постой, Пьер. Княгиня так добра, что не захочет лишить меня удовольствия провести с тобою вечер.

— Нет, он только о себе думает, — проговорила княгиня, не удерживая сердитых слез.

Lise, — сказал сухо князь Андрей, поднимая тон на ту ступень, которая показывает, что терпение истощено.

Вдруг сердитое беличье выражение красивого личика княгини заменилось привлекательным и возбуждающим сострадание выражением страха; она исподлобья взглянула своими прекрасными глазками на мужа, и на лице её показалось то робкое и признающееся выражение, какое бывает у собаки, быстро, но слабо помахивающей спущенным хвостом.

Mon dieu, mon dieu![6] — проговорила княгиня и, подобрав одною рукой складку платья, подошла к мужу и поцеловала его в лоб.

Bonsoir, Lise[7], — сказал князь Андрей, вставая и учтиво, как у посторонней, целуя руку.

Друзья молчали. Ни тот, ни другой не начинал говорить. Пьер поглядывал на князя Андрея, князь Андрей потирал себе лоб своею маленькою ручкой.

— Пойдем ужинать, — сказал он со вздохом, вставая и направляясь к двери.

Они вошли в изящно, заново, богато отделанную столовую. Все, от салфеток до серебра, фаянса и хрусталя, носило на себе тот особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых супругов. В середине ужина, князь Андрей облокотился и, как человек, давно имеющий что-нибудь на сердце и вдруг решающийся высказаться, с выражением нервного раздражения, в каком

Пьер никогда еще не видал своего приятеля, начал говорить:

— Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал все, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно, а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда не годным… А то пропадет все, что в тебе есть хорошего и высокого. Все истратится по мелочам. Да, да, да! Не смотри на меня с таким удивлением. Ежели ты ждешь от себя чего-нибудь впереди, то на каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя все кончено, все закрыто, кроме гостиной, где ты будешь стоять на одной доске с придворным лакеем и идиотом… Да что!..

Он энергически махнул рукой.

Пьер снял очки, отчего лицо его изменилось, еще более выказывая доброту, и удивленно глядел на друга.

— Моя жена, — продолжал князь Андрей, — прекрасная женщина. Это одна из тех редких женщин, с которою можно быть покойным за свою честь; но, боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть женатым! Это я тебе одному и первому говорю, потому что я люблю тебя.

Князь Андрей, говоря это, был еще менее похож, чем прежде, на того Болконского, который, развалившись, сидел в креслах Анны Павловны и сквозь зубы, щурясь, говорил французские фразы. Его сухое лицо все дрожало нервическим оживлением каждого мускула; глаза, в которых прежде казался потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым, ярким блеском. Видно было, что чем безжизненнее казался он в обыкновенное время, тем энергичнее был он в минуты раздражения.

— Ты не понимаешь, отчего я это говорю, — продолжал он. — Ведь это целая история жизни. Ты говоришь, Бонапарте и его карьера, — сказал он, хотя Пьер и не говорил про Бонапарте. — Ты говоришь, Бонапарте; но Бонапарте, когда он работал, шаг за шагом шел к своей цели, он был свободен, у него ничего не было, кроме его цели, — и он достиг ее. Но свяжи себя с женщиной — и, как скованный колодник, теряешь всякую свободу. И все, что есть в тебе надежд и сил, все только тяготит и раскаянием мучает тебя. Гостиные, сплетни, балы, тщеславие, ничтожество — вот заколдованный круг, из которого я не могу выйти. Я теперь отправляюсь на войну, на величайшую войну, какая только бывала, а я ничего не знаю и никуда не гожусь. Je suis très aimable et très caustique[8], — продолжал князь Андрей, — и у Анны Павловны меня слушают. И это глупое общество, без которого не может жить моя жена, и эти женщины… Ежели бы ты только мог знать, что это такое toutes les femmes distinguées[9] и вообще женщины! Отец мой прав. Эгоизм, тщеславие, тупоумие, ничтожество во всем — вот женщины, когда они показываются так, как они есть. Посмотришь на них в свете, кажется, что что-то есть, а ничего, ничего, ничего! Да, не женись, душа моя, не женись, — кончил князь Андрей.

— Мне смешно, — сказал Пьер, — что вы себя, себя считаете неспособным, свою жизнь — испорченною жизнью. У вас все, все впереди. И вы…

Он не сказал, что вы, но уже тон его показывал, как высоко ценит он друга и как много ждет от него в будущем.

«Как он может это говорить!» — думал Пьер. Пьер считал князя Андрея образцом всех совершенств именно оттого, что князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и которые ближе всего можно выразить понятием — силы воли. Пьер всегда удивлялся способности князя Андрея спокойного обращения со всякого рода людьми, его необыкновенной памяти, начитанности (он все читал, все знал, обо всем имел понятие) и больше всего его способности работать и учиться. Ежели часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер), то и в этом он видел не недостаток, а силу.

В самых лучших, дружеских и простых отношениях лесть или похвала необходимы, как подмазка необходима для колес, чтобы они ехали.

Je suis un homme fini[10], — сказал князь Андрей. — Что обо мне говорить? Давай говорить о тебе, — сказал он, помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям. Улыбка эта в то же мгновение отразилась на лице Пьера.

— А обо мне что говорить? — сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую улыбку. — Что я такое? Je suis un bâtard![11] — И он вдруг багрово покраснел. Видно было, что он сделал большое усилие, чтобы сказать это. — Sans nom, sans fortune…[12] И что ж, право… — Но он не сказал, что право. — Я свободен пока, и мне хорошо. Я только никак не знаю, что мне начать. Я хотел серьезно посоветоваться с вами.

Князь Андрей добрыми глазами смотрел на него. Но во взгляде его, дружеском, ласковом, все-таки выражалось сознание своего превосходства.

— Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света. Тебе хорошо. Выбери, что хочешь; это все равно. Ты везде будешь хорош, но одно: перестань ты ездить к этим Курагиным, вести эту жизнь. Так это не идет тебе: все эти кутежи, и гусарство, и все…

Que voulez-vous, mon cher, — сказал Пьер, пожимая плечами, — Que voulez-vous, mon cher, les femmes, mon cher, les femmes![13]

— Не понимаю, — отвечал Андрей. — Les femmes comme il faut, это другое дело; но les femmes Курагина, les femmes et le vin[14], не понимаю!

Пьер жил у князя Василия Курагина и участвовал в разгульной жизни его сына Анатоля, того самого, которого для исправления собирались женить на сестре князя Андрея.

— Знаете что! — сказал Пьер, как будто ему пришла неожиданно счастливая мысль, — серьезно, я давно это думал. С этою жизнью я ничего не могу ни решить, ни обдумать. Голова болит, денег нет. Нынче он меня звал, я не поеду.

— Дай мне честное слово, что ты не будешь ездить?

— Честное слово!

Уже был второй час ночи, когда Пьер вышел от своего друга. Ночь была июньская петербургская, бессумрачная ночь. Пьер сел в извозчичью коляску с намерением ехать домой. Но чем ближе он подъезжал, тем более он чувствовал невозможность заснуть в эту ночь, походившую более на вечер или на утро. Далеко было видно по пустым улицам. Дорогой Пьер вспомнил, что у Анатоля Курагина нынче вечером должно было собраться обычное игорное общество, после которого обыкновенно шла попойка, кончавшаяся одним из любимых увеселений Пьера.

«Хорошо бы было поехать к Курагину», — подумал он. Но тотчас же он вспомнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина.

Но тотчас же, как это бывает с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так страстно захотелось еще раз испытать эту столь знакомую ему беспутную жизнь, что он решился ехать. И тотчас же ему пришла в голову мысль, что данное слово ничего не значит, потому что еще прежде, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; наконец, он подумал, что все эти честные слова — такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет, или случится с ним что-нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного. Такого рода рассуждения, уничтожая все его решения и предположения, часто приходили Пьеру. Он поехал к Курагину.

Подъехав к крыльцу большого дома у конногвардейских казарм, в котором жил Анатоль, он поднялся на освещенное крыльцо, на лестницу, и вошел в отворенную дверь. В передней никого не было; валялись пустые бутылки, плащи, калоши; пахло вином, слышался дальний говор и крик.

Игра и ужин уже кончились, но гости еще не разъезжались. Пьер скинул плащ и вошел в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третьей комнаты слышалась возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя. Человек восемь молодых людей толпились озабоченно около открытого окна. Трое возились с молодым медведем, которого один таскал на цепи, пугая им другого.

— Держу за Стивенса сто! — кричал один.

— Смотри не поддерживать! — кричал другой.

— Я за Долохова! — кричал третий. — Разними, Курагин.

— Ну, бросьте Мишку, тут пари.

— Одним духом, иначе проиграно, — кричал четвертый.

— Яков! Давай бутылку, Яков! — кричал сам хозяин, высокий красавец, стоявший посреди толпы в одной тонкой рубашке, раскрытой на средине груди. — Стойте, господа. Вот он, Петруша, милый друг, — обратился он к Пьеру.

Другой голос невысокого человека с ясными голубыми глазами, особенно поражавший среди этих всех пьяных голосов своим трезвым выражением, закричал от окна:

— Иди сюда — разойми пари! — Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем. Пьер улыбался, весело глядя вокруг себя.

— Ничего не понимаю. В чем дело? — спросил он.

— Стойте, он не пьян. Дай бутылку, — сказал Анатоль и, взяв со стола стакан, подошел к Пьеру.

— Прежде всего пей.

Пьер стал пить стакан за стаканом, исподлобья оглядывая пьяных гостей, которые опять столпились у окна, и прислушиваясь к их говору. Анатоль наливал ему вино и рассказывал, что Долохов держит пари с англичанином Стивенсом, моряком, бывшим тут, в том, что он, Долохов, выпьет бутылку рома, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами.

— Ну, пей же всю, — сказал Анатоль, подавая последний стакан Пьеру, — а то не пущу!

— Нет, не хочу, — сказал Пьер, отталкивая Анатоля, и подошел к окну.

Долохов держал за руку англичанина и ясно, отчетливо выговаривал условия пари, обращаясь преимущественно к Анатолю и Пьеру.

Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми голубыми глазами. Ему было лет двадцать пять. Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден. Линии этого рта были замечательно тонко изогнуты. В середине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то вроде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и все вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица. Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля. Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга.

Бутылка рома была принесена; раму, не пускавшую сесть на наружный откос окна, выламывали два лакея, видимо, торопившиеся и робевшие от советов и криков окружавших господ.

Анатоль с своим победительным видом подошел к окну. Ему хотелось сломать что-нибудь. Он оттолкнул лакеев и потянул раму, но рама не сдавалась. Он разбил стекло.

— Ну-ка ты, силач, — обратился он к Пьеру. Пьер взялся за перекладины, потянул и с треском где сломал, где выворотил дубовую раму.

— Всю вон, а то подумают, что я держусь, — сказал Долохов.

— Англичанин хвастает… а?.. хорошо?.. — говорил Анатоль.

— Хорошо, — сказал Пьер, глядя на Долохова, который, взяв в руки бутылку рома, подходил к окну, из которого виднелся свет неба и сливавшихся на нем утренней и вечерней зари.

Долохов с бутылкой рома в руке вскочил на окно.

— Слушать! — крикнул он, стоя на подоконнике и обращаясь в комнату. Все замолчали.

— Я держу пари (он говорил по-французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? — прибавил он, обращаясь к англичанину.

— Нет, пятьдесят, — сказал англичанин.

— Хорошо, на пятьдесят империалов, — что я выпью бутылку рома всю, не отнимая ото рта, выпью, сидя за окном, вот на этом месте (он нагнулся и показал покатый выступ стены за окном), и не держась ни за что… Так?..

— Очень хорошо, — сказал англичанин.

Анатоль повернулся к англичанину и, взяв его за пуговицу фрака и сверху глядя на него (англичанин был мал ростом), начал по-английски повторять ему условия пари.

— Постой, — закричал Долохов, стуча бутылкой по окну, чтоб обратить на себя внимание. — Постой, Курагин; слушайте. Если кто сделает то же, то я плачу сто империалов. Понимаете?

Англичанин кивнул головой, не давая никак разуметь, намерен ли он или нет принять это новое пари. Анатоль не отпускал англичанина, и, несмотря на то, что тот, кивая, давал знать, что он все понял, Анатоль переводил ему слова Долохова по-английски. Молодой худощавый мальчик, лейб-гусар, проигравшийся в этот вечер, взлез на окно, высунулся и посмотрел вниз.

— Ууу! — проговорил он, глядя за окно на камень тротуара.

— Смирно! — закричал Долохов и сдернул с окна офицера, который, запутавшись шпорами, неловко спрыгнул в комнату.

Поставив бутылку на подоконник, чтобы было удобно достать ее, Долохов осторожно и тихо полез в окно. Спустив ноги и распершись обеими руками в края окна, он примерился, уселся, отпустил руки, подвинулся направо, налево и достал бутылку. Анатоль принес две свечки и поставил их на подоконник, хотя было уже совсем светло. Спина Долохова в белой рубашке и курчавая голова его были освещены с обеих сторон. Все столпились у окна. Англичанин стоял впереди. Пьер улыбался и ничего не говорил. Один из присутствующих, постарше других, с испуганным и сердитым лицом, вдруг продвинулся вперед и хотел схватить Долохова за рубашку.

— Господа, это глупости; он убьется до смерти, — сказал этот более благоразумный человек.

Анатоль остановил его.

— Не трогай, ты его испугаешь, он убьется. А?.. Что тогда?.. А?..

Долохов обернулся, поправляясь и опять распершись руками.

— Ежели кто ко мне еще будет соваться, — сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, — я того сейчас спущу вот сюда. Ну!..

Сказав «ну!», он повернулся опять, отпустил руки, взял бутылку и поднес ко рту, закинул назад голову и вскинул кверху свободную руку для перевеса. Один из лакеев, начавший подбирать стекла, остановился в согнутом положении, не спуская глаз с окна и спины Долохова. Анатоль стоял прямо, разинув глаза. Англичанин, выпятив вперед губы, смотрел сбоку. Тот, который останавливал, убежал в угол комнаты и лег на диван лицом к стене. Пьер закрыл лицо, и слабая улыбка, забывшись, осталась на его лице, хоть оно теперь выражало ужас и страх. Все молчали. Пьер отнял от глаз руки. Долохов сидел все в том же положении, только голова загнулась назад, так что курчавые волосы затылка прикасались к воротнику рубахи, и рука с бутылкой поднималась все выше и выше, содрогаясь и делая усилие. Бутылка видимо опорожнялась и с тем вместе поднималась, загибая голову. «Что же это так долго?» — подумал Пьер. Ему казалось, что прошло больше получаса. Вдруг Долохов сделал движение назад спиной, и рука его нервически задрожала; этого содрогания было достаточно, чтобы сдвинуть все тело, сидевшее на покатом откосе. Он сдвинулся весь, и еще сильнее задрожали, делая усилие, рука и голова его. Одна рука поднялась, чтобы схватиться за подоконник, но опять опустилась. Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что все вокруг зашевелилось. Он взглянул: Долохов стоял на подоконнике, лицо его было бледно и весело.

— Пуста!

Он кинул бутылку англичанину, который ловко поймал ее. Долохов спрыгнул с окна. От него сильно пахло ромом.

— Отлично! Молодцом! Вот так пари! Черт вас возьми совсем! — кричали с разных сторон.

Англичанин, достав кошелек, отсчитывал деньги. Долохов хмурился и молчал. Пьер вскочил на окно.

— Господа! Кто хочет со мною пари? Я то же сделаю, — вдруг крикнул он. — И пари не нужно, вот что. Вели дать бутылку. Я сделаю… вели дать.

— Пускай, пускай! — сказал Долохов, улыбаясь.

— Что ты, с ума сошел? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова кружится, — заговорили с разных сторон.

— Я выпью, давай бутылку рома! — закричал Пьер, решительным и пьяным жестом ударяя по столу, и полез в окно.

Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.

— Нет, его так не уломаешь ни за что, — говорил Анатоль, — постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к ***.

— Едем, — закричал Пьер, — едем!.. И Мишку с собой берем…

И он ухватил медведя и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.



                  Chapter 6       Book One  Part One    

 The rustle of a woman's dress was heard in the next room. Prince Andrew shook himself as if waking up, and his face assumed the look it had had in Anna Pavlovna's drawing room. Pierre removed his feet from the sofa. The princess came in. She had changed her gown for a house dress as fresh and elegant as the other. Prince Andrew rose and politely placed a chair for her.

"How is it," she began, as usual in French, settling down briskly and fussily in the easy chair, "how is it Annette never got married? How stupid you men all are not to have married her! Excuse me for saying so, but you have no sense about women. What an argumentative fellow you are, Monsieur Pierre!"

"And I am still arguing with your husband. I can't understand why he wants to go to the war," replied Pierre, addressing the princess with none of the embarrassment so commonly shown by young men in their intercourse with young women.

The princess started. Evidently Pierre's words touched her to the quick.

"Ah, that is just what I tell him!" said she. "I don't understand it; I don't in the least understand why men can't live without wars. How is it that we women don't want anything of the kind, don't need it? Now you shall judge between us. I always tell him: Here he is Uncle's aide-de-camp, a most brilliant position. He is so well known, so much appreciated by everyone. The other day at the Apraksins' I heard a lady asking, 'Is that the famous Prince Andrew?' I did indeed." She laughed. "He is so well received everywhere. He might easily become aide-de-camp to the Emperor. You know the Emperor spoke to him most graciously. Annette and I were speaking of how to arrange it. What do you think?"

Pierre looked at his friend and, noticing that he did not like the conversation, gave no reply.

"When are you starting?" he asked.

"Oh, don't speak of his going, don't! I won't hear it spoken of," said the princess in the same petulantly playful tone in which she had spoken to Hippolyte in the drawing room and which was so plainly ill-suited to the family circle of which Pierre was almost a member. "Today when I remembered that all these delightful associations must be broken off... and then you know, Andre..." (she looked significantly at her husband) "I'm afraid, I'm afraid!" she whispered, and a shudder ran down her back.

Her husband looked at her as if surprised to notice that someone besides Pierre and himself was in the room, and addressed her in a tone of frigid politeness.

"What is it you are afraid of, Lise? I don't understand," said he.

"There, what egotists men all are: all, all egotists! Just for a whim of his own, goodness only knows why, he leaves me and locks me up alone in the country."

"With my father and sister, remember," said Prince Andrew gently.

"Alone all the same, without my friends.... And he expects me not to be afraid."

Her tone was now querulous and her lip drawn up, giving her not a joyful, but an animal, squirrel-like expression. She paused as if she felt it indecorous to speak of her pregnancy before Pierre, though the gist of the matter lay in that.

"I still can't understand what you are afraid of," said Prince Andrew slowly, not taking his eyes off his wife.

The princess blushed, and raised her arms with a gesture of despair.

"No, Andrew, I must say you have changed. Oh, how you have..."

"Your doctor tells you to go to bed earlier," said Prince Andrew. "You had better go."

The princess said nothing, but suddenly her short downy lip quivered. Prince Andrew rose, shrugged his shoulders, and walked about the room.

Pierre looked over his spectacles with naive surprise, now at him and now at her, moved as if about to rise too, but changed his mind.

"Why should I mind Monsieur Pierre being here?" exclaimed the little princess suddenly, her pretty face all at once distorted by a tearful grimace. "I have long wanted to ask you, Andrew, why you have changed so to me? What have I done to you? You are going to the war and have no pity for me. Why is it?"

"Lise!" was all Prince Andrew said. But that one word expressed an entreaty, a threat, and above all conviction that she would herself regret her words. But she went on hurriedly:

"You treat me like an invalid or a child. I see it all! Did you behave like that six months ago?"

"Lise, I beg you to desist," said Prince Andrew still more emphatically.

Pierre, who had been growing more and more agitated as he listened to all this, rose and approached the princess. He seemed unable to bear the sight of tears and was ready to cry himself.

"Calm yourself, Princess! It seems so to you because... I assure you I myself have experienced... and so... because... No, excuse me! An outsider is out of place here... No, don't distress yourself... Good-by!"

Prince Andrew caught him by the hand.

"No, wait, Pierre! The princess is too kind to wish to deprive me of the pleasure of spending the evening with you."

"No, he thinks only of himself," muttered the princess without restraining her angry tears.

"Lise!" said Prince Andrew dryly, raising his voice to the pitch which indicates that patience is exhausted.

Suddenly the angry, squirrel-like expression of the princess' pretty face changed into a winning and piteous look of fear. Her beautiful eyes glanced askance at her husband's face, and her own assumed the timid, deprecating expression of a dog when it rapidly but feebly wags its drooping tail.

"Mon Dieu, mon Dieu!" she muttered, and lifting her dress with one hand she went up to her husband and kissed him on the forehead.

"Good night, Lise," said he, rising and courteously kissing her hand as he would have done to a stranger.



The friends were silent. Neither cared to begin talking. Pierre continually glanced at Prince Andrew; Prince Andrew rubbed his forehead with his small hand.

"Let us go and have supper," he said with a sigh, going to the door.

They entered the elegant, newly decorated, and luxurious dining room. Everything from the table napkins to the silver, china, and glass bore that imprint of newness found in the households of the newly married. Halfway through supper Prince Andrew leaned his elbows on the table and, with a look of nervous agitation such as Pierre had never before seen on his face, began to talk--as one who has long had something on his mind and suddenly determines to speak out.

"Never, never marry, my dear fellow! That's my advice: never marry till you can say to yourself that you have done all you are capable of, and until you have ceased to love the woman of your choice and have seen her plainly as she is, or else you will make a cruel and irrevocable mistake. Marry when you are old and good for nothing--or all that is good and noble in you will be lost. It will all be wasted on trifles. Yes! Yes! Yes! Don't look at me with such surprise. If you marry expecting anything from yourself in the future, you will feel at every step that for you all is ended, all is closed except the drawing room, where you will be ranged side by side with a court lackey and an idiot!... But what's the good?..." and he waved his arm.

Pierre took off his spectacles, which made his face seem different and the good-natured expression still more apparent, and gazed at his friend in amazement.

"My wife," continued Prince Andrew, "is an excellent woman, one of those rare women with whom a man's honor is safe; but, O God, what would I not give now to be unmarried! You are the first and only one to whom I mention this, because I like you."

As he said this Prince Andrew was less than ever like that Bolkonski who had lolled in Anna Pavlovna's easy chairs and with half-closed eyes had uttered French phrases between his teeth. Every muscle of his thin face was now quivering with nervous excitement; his eyes, in which the fire of life had seemed extinguished, now flashed with brilliant light. It was evident that the more lifeless he seemed at ordinary times, the more impassioned he became in these moments of almost morbid irritation.

"You don't understand why I say this," he continued, "but it is the whole story of life. You talk of Bonaparte and his career," said he (though Pierre had not mentioned Bonaparte), "but Bonaparte when he worked went step by step toward his goal. He was free, he had nothing but his aim to consider, and he reached it. But tie yourself up with a woman and, like a chained convict, you lose all freedom! And all you have of hope and strength merely weighs you down and torments you with regret. Drawing rooms, gossip, balls, vanity, and triviality--these are the enchanted circle I cannot escape from. I am now going to the war, the greatest war there ever was, and I know nothing and am fit for nothing. I am very amiable and have a caustic wit," continued Prince Andrew, "and at Anna Pavlovna's they listen to me. And that stupid set without whom my wife cannot exist, and those women... If you only knew what those society women are, and women in general! My father is right. Selfish, vain, stupid, trivial in everything--that's what women are when you see them in their true colors! When you meet them in society it seems as if there were something in them, but there's nothing, nothing, nothing! No, don't marry, my dear fellow; don't marry!" concluded Prince Andrew.

"It seems funny to me," said Pierre, "that you, you should consider yourself incapable and your life a spoiled life. You have everything before you, everything. And you..."

He did not finish his sentence, but his tone showed how highly he thought of his friend and how much he expected of him in the future.

"How can he talk like that?" thought Pierre. He considered his friend a model of perfection because Prince Andrew possessed in the highest degree just the very qualities Pierre lacked, and which might be best described as strength of will. Pierre was always astonished at Prince Andrew's calm manner of treating everybody, his extraordinary memory, his extensive reading (he had read everything, knew everything, and had an opinion about everything), but above all at his capacity for work and study. And if Pierre was often struck by Andrew's lack of capacity for philosophical meditation (to which he himself was particularly addicted), he regarded even this not as a defect but as a sign of strength.

Even in the best, most friendly and simplest relations of life, praise and commendation are essential, just as grease is necessary to wheels that they may run smoothly.

"My part is played out," said Prince Andrew. "What's the use of talking about me? Let us talk about you," he added after a silence, smiling at his reassuring thoughts.

That smile was immediately reflected on Pierre's face.

"But what is there to say about me?" said Pierre, his face relaxing into a careless, merry smile. "What am I? An illegitimate son!" He suddenly blushed crimson, and it was plain that he had made a great effort to say this. "Without a name and without means... And it really..." But he did not say what "it really" was. "For the present I am free and am all right. Only I haven't the least idea what I am to do; I wanted to consult you seriously."

Prince Andrew looked kindly at him, yet his glance--friendly and affectionate as it was--expressed a sense of his own superiority.

"I am fond of you, especially as you are the one live man among our whole set. Yes, you're all right! Choose what you will; it's all the same. You'll be all right anywhere. But look here: give up visiting those Kuragins and leading that sort of life. It suits you so badly--all this debauchery, dissipation, and the rest of it!"

"What would you have, my dear fellow?" answered Pierre, shrugging his shoulders. "Women, my dear fellow; women!"

"I don't understand it," replied Prince Andrew. "Women who are comme il faut, that's a different matter; but the Kuragins' set of women, 'women and wine' I don't understand!"

Pierre was staying at Prince Vasili Kuragin's and sharing the dissipated life of his son Anatole, the son whom they were planning to reform by marrying him to Prince Andrew's sister.

"Do you know?" said Pierre, as if suddenly struck by a happy thought, "seriously, I have long been thinking of it.... Leading such a life I can't decide or think properly about anything. One's head aches, and one spends all one's money. He asked me for tonight, but I won't go."

"You give me your word of honor not to go?"

"On my honor!"

It was past one o'clock when Pierre left his friend. It was a cloudless, northern, summer night. Pierre took an open cab intending to drive straight home. But the nearer he drew to the house the more he felt the impossibility of going to sleep on such a night. It was light enough to see a long way in the deserted street and it seemed more like morning or evening than night. On the way Pierre remembered that Anatole Kuragin was expecting the usual set for cards that evening, after which there was generally a drinking bout, finishing with visits of a kind Pierre was very fond of.

"I should like to go to Kuragin's," thought he.

But he immediately recalled his promise to Prince Andrew not to go there. Then, as happens to people of weak character, he desired so passionately once more to enjoy that dissipation he was so accustomed to that he decided to go. The thought immediately occurred to him that his promise to Prince Andrew was of no account, because before he gave it he had already promised Prince Anatole to come to his gathering; "besides," thought he, "all such 'words of honor' are conventional things with no definite meaning, especially if one considers that by tomorrow one may be dead, or something so extraordinary may happen to one that honor and dishonor will be all the same!" Pierre often indulged in reflections of this sort, nullifying all his decisions and intentions. He went to Kuragin's.

Reaching the large house near the Horse Guards' barracks, in which Anatole lived, Pierre entered the lighted porch, ascended the stairs, and went in at the open door. There was no one in the anteroom; empty bottles, cloaks, and overshoes were lying about; there was a smell of alcohol, and sounds of voices and shouting in the distance.

Cards and supper were over, but the visitors had not yet dispersed. Pierre threw off his cloak and entered the first room, in which were the remains of supper. A footman, thinking no one saw him, was drinking on the sly what was left in the glasses. From the third room came sounds of laughter, the shouting of familiar voices, the growling of a bear, and general commotion. Some eight or nine young men were crowding anxiously round an open window. Three others were romping with a young bear, one pulling him by the chain and trying to set him at the others.

"I bet a hundred on Stevens!" shouted one.

"Mind, no holding on!" cried another.

"I bet on Dolokhov!" cried a third. "Kuragin, you part our hands."

"There, leave Bruin alone; here's a bet on."

"At one draught, or he loses!" shouted a fourth.

"Jacob, bring a bottle!" shouted the host, a tall, handsome fellow who stood in the midst of the group, without a coat, and with his fine linen shirt unfastened in front. "Wait a bit, you fellows.... Here is Petya! Good man!" cried he, addressing Pierre.

Another voice, from a man of medium height with clear blue eyes, particularly striking among all these drunken voices by its sober ring, cried from the window: "Come here; part the bets!" This was Dolokhov, an officer of the Semenov regiment, a notorious gambler and duelist, who was living with Anatole. Pierre smiled, looking about him merrily.

"I don't understand. What's it all about?"

"Wait a bit, he is not drunk yet! A bottle here," said Anatole, taking a glass from the table he went up to Pierre.

"First of all you must drink!"

Pierre drank one glass after another, looking from under his brows at the tipsy guests who were again crowding round the window, and listening to their chatter. Anatole kept on refilling Pierre's glass while explaining that Dolokhov was betting with Stevens, an English naval officer, that he would drink a bottle of rum sitting on the outer ledge of the third floor window with his legs hanging out.

"Go on, you must drink it all," said Anatole, giving Pierre the last glass, "or I won't let you go!"

"No, I won't," said Pierre, pushing Anatole aside, and he went up to the window.


Dolokhov was holding the Englishman's hand and clearly and distinctly repeating the terms of the bet, addressing himself particularly to Anatole and Pierre.

Dolokhov was of medium height, with curly hair and light-blue eyes. He was about twenty-five. Like all infantry officers he wore no mustache, so that his mouth, the most striking feature of his face, was clearly seen. The lines of that mouth were remarkably finely curved. The middle of the upper lip formed a sharp wedge and closed firmly on the firm lower one, and something like two distinct smiles played continually round the two corners of the mouth; this, together with the resolute, insolent intelligence of his eyes, produced an effect which made it impossible not to notice his face. Dolokhov was a man of small means and no connections. Yet, though Anatole spent tens of thousands of rubles, Dolokhov lived with him and had placed himself on such a footing that all who knew them, including Anatole himself, respected him more than they did Anatole. Dolokhov could play all games and nearly always won. However much he drank, he never lost his clearheadedness. Both Kuragin and Dolokhov were at that time notorious among the rakes and scapegraces of Petersburg.

The bottle of rum was brought. The window frame which prevented anyone from sitting on the outer sill was being forced out by two footmen, who were evidently flurried and intimidated by the directions and shouts of the gentlemen around.

Anatole with his swaggering air strode up to the window. He wanted to smash something. Pushing away the footmen he tugged at the frame, but could not move it. He smashed a pane.

"You have a try, Hercules," said he, turning to Pierre.

Pierre seized the crossbeam, tugged, and wrenched the oak frame out with a crash.

"Take it right out, or they'll think I'm holding on," said Dolokhov.

"Is the Englishman bragging?... Eh? Is it all right?" said Anatole.

"First-rate," said Pierre, looking at Dolokhov, who with a bottle of rum in his hand was approaching the window, from which the light of the sky, the dawn merging with the afterglow of sunset, was visible.

Dolokhov, the bottle of rum still in his hand, jumped onto the window sill. "Listen!" cried he, standing there and addressing those in the room. All were silent.

"I bet fifty imperials"--he spoke French that the Englishman might understand him, but he did, not speak it very well--"I bet fifty imperials... or do you wish to make it a hundred?" added he, addressing the Englishman.

"No, fifty," replied the latter.

"All right. Fifty imperials... that I will drink a whole bottle of rum without taking it from my mouth, sitting outside the window on this spot" (he stooped and pointed to the sloping ledge outside the window) "and without holding on to anything. Is that right?"

"Quite right," said the Englishman.

Anatole turned to the Englishman and taking him by one of the buttons of his coat and looking down at him--the Englishman was short- began repeating the terms of the wager to him in English.

"Wait!" cried Dolokhov, hammering with the bottle on the window sill to attract attention. "Wait a bit, Kuragin. Listen! If anyone else does the same, I will pay him a hundred imperials. Do you understand?"

The Englishman nodded, but gave no indication whether he intended to accept this challenge or not. Anatole did not release him, and though he kept nodding to show that he understood, Anatole went on translating Dolokhov's words into English. A thin young lad, an hussar of the Life Guards, who had been losing that evening, climbed on the window sill, leaned over, and looked down.

"Oh! Oh! Oh!" he muttered, looking down from the window at the stones of the pavement.

"Shut up!" cried Dolokhov, pushing him away from the window. The lad jumped awkwardly back into the room, tripping over his spurs.

Placing the bottle on the window sill where he could reach it easily, Dolokhov climbed carefully and slowly through the window and lowered his legs. Pressing against both sides of the window, he adjusted himself on his seat, lowered his hands, moved a little to the right and then to the left, and took up the bottle. Anatole brought two candles and placed them on the window sill, though it was already quite light. Dolokhov's back in his white shirt, and his curly head, were lit up from both sides. Everyone crowded to the window, the Englishman in front. Pierre stood smiling but silent. One man, older than the others present, suddenly pushed forward with a scared and angry look and wanted to seize hold of Dolokhov's shirt.

"I say, this is folly! He'll be killed," said this more sensible man.

Anatole stopped him.

"Don't touch him! You'll startle him and then he'll be killed. Eh?... What then?... Eh?"

Dolokhov turned round and, again holding on with both hands, arranged himself on his seat.

"If anyone comes meddling again," said he, emitting the words separately through his thin compressed lips, "I will throw him down there. Now then!"

Saying this he again turned round, dropped his hands, took the bottle and lifted it to his lips, threw back his head, and raised his free hand to balance himself. One of the footmen who had stooped to pick up some broken glass remained in that position without taking his eyes from the window and from Dolokhov's back. Anatole stood erect with staring eyes. The Englishman looked on sideways, pursing up his lips. The man who had wished to stop the affair ran to a corner of the room and threw himself on a sofa with his face to the wall. Pierre hid his face, from which a faint smile forgot to fade though his features now expressed horror and fear. All were still. Pierre took his hands from his eyes. Dolokhov still sat in the same position, only his head was thrown further back till his curly hair touched his shirt collar, and the hand holding the bottle was lifted higher and higher and trembled with the effort. The bottle was emptying perceptibly and rising still higher and his head tilting yet further back. "Why is it so long?" thought Pierre. It seemed to him that more than half an hour had elapsed. Suddenly Dolokhov made a backward movement with his spine, and his arm trembled nervously; this was sufficient to cause his whole body to slip as he sat on the sloping ledge. As he began slipping down, his head and arm wavered still more with the strain. One hand moved as if to clutch the window sill, but refrained from touching it. Pierre again covered his eyes and thought he would never never them again. Suddenly he was aware of a stir all around. He looked up: Dolokhov was standing on the window sill, with a pale but radiant face.

"It's empty."

He threw the bottle to the Englishman, who caught it neatly. Dolokhov jumped down. He smelt strongly of rum.

"Well done!... Fine fellow!... There's a bet for you!... Devil take you!" came from different sides.

The Englishman took out his purse and began counting out the money. Dolokhov stood frowning and did not speak. Pierre jumped upon the window sill.

"Gentlemen, who wishes to bet with me? I'll do the same thing!" he suddenly cried. "Even without a bet, there! Tell them to bring me a bottle. I'll do it.... Bring a bottle!"

"Let him do it, let him do it," said Dolokhov, smiling.

"What next? Have you gone mad?... No one would let you!... Why, you go giddy even on a staircase," exclaimed several voices.

"I'll drink it! Let's have a bottle of rum!" shouted Pierre, banging the table with a determined and drunken gesture and preparing to climb out of the window.

They seized him by his arms; but he was so strong that everyone who touched him was sent flying.

"No, you'll never manage him that way," said Anatole. "Wait a bit and I'll get round him.... Listen! I'll take your bet tomorrow, but now we are all going to ----'s."

"Come on then," cried Pierre. "Come on!... And we'll take Bruin with us."

And he caught the bear, took it in his arms, lifted it from the ground, and began dancing round the room with it.




          只看俄语(Russian Only)                                                              只看英语(English Only)                                                              只看汉语(Chinese Only)


Примечания

1.↑ фр. «C’est ça le fameux prince André?» Ma parole d’honneur! — «Это известный князь Андрей?» Честное слово!
2.↑ фр. Ah! ne me parlez pas de ce départ, ne m’en parlez pas. Je ne veux pas en entendre parler — Ах! не говорите мне про этот отъезд, не говорите. Я не хочу про это слышать.
3.↑ фр. J’ai peur, j’ai peur! — Мне страшно! страшно!
4.↑ фр. de quoi vous avez peur — чего ты боишься.
5.↑ фр. Non, André, je dis que vous avez tellement, tellement changé… — Нет, Андрей, ты так переменился, так переменился…
6.↑ фр. Mon dieu, mon dieu! — Боже мой, боже мой!
7.↑ фр. Bonsoir, Lise — Прощай, Лиза.
8.↑ фр. Je suis très aimable et très caustique — Я хороший болтун.
9.↑ фр. toutes les femmes distinguées — эти порядочные женщины.
10.↑ фр. Je suis un homme fini — Я конченый человек.
11.↑ фр. Je suis un bâtard! — Незаконный сын!
12.↑ фр. Sans nom, sans fortune… — Без имени, без состояния…
13.↑ фр. les femmes, mon cher, les femmes! — Что делать, женщины, мой друг, женщины!
14.↑ фр. Les femmes comme il faut… les femmes Курагина, les femmes et le vin — Порядочные женщины… женщины Курагина, женщины и вино.












网站首页 (Homepage)                                   前页(Previous Page)                                             下页(Next Page)                                     返回 (Return)

 

 

 

          分类:              国芳多语对照文库 >> 俄语-英语-汉语 >> 列夫 · 托尔斯泰 >> 长篇小说     
    Categories:  Xie's Multilingual Corpus >> Russian-English-Chinese >> Leo Tolstoy >>  Long Novel               
                                        
    

 

 



                              Copyright © 2001-2012 by Guofang Xie.    All Rights Reserved. 

                   谢国芳(Roy Xie)版权所有  © 2001-2012.   一切权利保留。
浙ICP备11050697号